Мистические тайны Гурджиева. Часть седьмая: Первое мистическое путешествие Гурджиева к трону Чингисхана

05 января 2018
1
3172
Но — скорее, скорее! Подъём! Быстрый завтрак, грузимся. Ворчат невыспавшиеся погонщики верблюдов. И — вперёд!

Больше всего меня злило и раздражало то обстоятельство, что мы много времени тратили на доставку писем в монастыри. И я был готов пропустить хотя бы некоторые из них, но опёка людей Бадмаева была бдительной. Да, мы спешили. Уже позади осталась пустыня Гоби. Продав верблюдов, мы погрузили поклажу на пять местных лошадей — крепких, коротконогих, с широкими крупами; мы двигались через солончаки провинции Цинхай, торопя нанятых в городке Юймынь проводников — молчаливых, поджарых китайцев, тоже как две капли воды похожих друг на друга. На далёком горизонте, к которому мы стремились — а он всё отодвигался, ускользал,— однажды в середине дня замаячила гряда гор, казавшаяся дымно-голубой. В лицо нам дул тёплый южный ветер, несущий терпкие незнакомые запахи местных трав, цветов, кустарников, что росли в неглубоких каменистых оврагах.

16 октября 1901 года

Караван достиг наконец города Кетен. Мы оказались там под вечер — усталые, вымотанные долгим последним переходом, пропыленные, провонявшие лошадиным потом; лица наши были покрыты загаром, губы потрескались, глаза слезились. Недолгий отдых — и дальше! Мы уже рядом с Тибетом... Скорее, скорее! Цель близка…

Наш многодневный путь до границы с Тибетом проходил через почти полное безлюдье: пустыня, солончаки, горы, редкие убогие селенья, ещё более редкие встречи с пастухами, которые перегоняли отары овец или стада быков,— они всегда возникали внезапно, окутанные облаками летучей пыли, как видения, миражи, и так же внезапно исчезали.

И тем разительнее был вечерний Кетен. Как все китайские города, он был густо, плотно населён, и мы попали уже в сгущавшихся сумерках в многолюдную разноголосую пестроту и суету вечерней торговли на узких улицах: в переплетении разноцветных фонариков, на открытых развалах, в тесных лавках с распахнутыми окнами и дверями продавали всё и вся — ткани, украшения, изделия из золота, серебра, бронзы, бутафорских драконов и змей любых размеров и самой причудливой раскраски, посуду из глины, деревянные резные маски, чучела животных, бусы и ожерелья, соломенные шляпы... И было впечатление, что весь город ужинает прямо на улицах: всюду на тротуарах жаровни; нас зазывали, тащили к низким столикам или циновкам: «Попробуйте! Дёшево!» Гвалт, суета, движение, пестрота лиц и одежд... Признаюсь: после молчаливых пейзажей песчаной пустыни, однообразных, убаюкивающих солончаков со скудной растительностью, молчания горных пространств, через которые по тропе, известной только проводникам, двигается караван и кажется, что не будет конца пути,— ты с нарастающим нетерпением ждёшь многолюдства, городского шума, улыбок людей, пусть тебе совершенно незнакомых. И вот — наконец-то!

Мы остановились в «европейском» отеле «Лондон»: номера просторны, чисты, с ванными комнатами, где вода подогревалась газовыми горелками; в ресторане — английская кухня ( при наличии, естественно, огромного количества китайских блюд ).

На следующий день в местном отделении Пекинского кредитного банка без всяких осложнений я получил по чеку на предъявителя, подписанному Бадмаевым, сумму, равную семидесяти пяти тысячам русских рублей,— часть китайскими юанями, но в основном английскими фунтами стерлингов: мы с Артуром Кралайном убедились, что «английские интересы», если судить по финансовым операциям в торговле ( и, наверно, не только в торговле ), в Китае ощущаются на каждом шагу: фунты стерлингов всюду были самой популярной и выгодной валютой.

Вечером после ужина в нашем вполне респектабельном номере в отеле «Лондон» я посвятил Артура Кралайна в свою самую тяжкую проблему, решать которую теперь надо было немедленно: я рассказал ему, что с пересечением тибетской границы у нас к башне, ведущей в подземный мир Шамбалы, два пути: истинный, на моей карте, и мнимый, для господина Бадмаева. И именно на этом ложном пути расположены буддийские монастыри, куда надо доставлять послания нашего мецената. Артур Кралайн задумался. Я обратил внимание на то, как странно изменилось выражение его лица: оно напряглось, черты потеряли привлекательность, нечто тёмное и одновременно сладострастное появилось в нём. Наконец мой новый друг и первый помощник в опасном путешествии сказал:

— Выход из положения только один: через Тибет мы должны идти без людей господина Бадмаева.

— Но как это сделать? — воскликнул я.

— Они должны исчезнуть.

— То есть... Ты хочешь сказать...

— Предоставь это мне,— спокойно перебил Артур Кралайн и после долгого напряжённого молчания спросил: — Какое-то время мы сможем идти по маршруту, согласованному с Петром Александровичем и, значит, известному его бурятам?

— Да, около трёхсот вёрст. Неподалеку от города Падинг есть монастырь Друнг-Ги. А дальше обе дороги расходятся.

— Триста вёрст! — Артур Кралайн хищно засмеялся.— Прекрасно! Всё успею.

— Что успеешь? — Холодок скользнул у меня по спине.

— Это моя забота... чтобы они исчезли. И — всё. Пока тема закрыта.

Из Кетена рано утром 20 октября 1901 года мы отправились в путь и, как сказали наши новые проводники ( их было двое ), в середине дня пересекли границу китайской провинции Цинхай и Тибета, то есть быструю горную речку; лошади перешли её вброд по скользкой крупной гальке, на которой лошадиные копыта разъезжались».

Давайте немного прервёмся от увлекательного чтения дневниковых записей господина Гурджиева и переключимся совсем ненадолго на господина Бадмаева. Вот какую историю описывает Игорь Александрович Минутко в своей книге «Георгий Гурджиев. Русский лама» после того, как экспедиция во главе с Гурджиевым отправилась в путь в Тибет, в легендарную и загадочную Шамбалу к трону Чингисхана.

23 октября 1901 года

«Пётр Александрович Бадмаев проснулся непривычно рано: за окнами только-только светало, комнату наполняли дымчатые сумерки. Он проснулся как от толчка, а ещё точнее — от лёгкого прикосновения. Открыв глаза, Пётр Александрович несколько мгновений неподвижно лежал на спине, глядел в потолок и осознавал, чувствовал, что в комнате он не один. И доктор уже знал, кто посетил его: в комнате витал нежный запах сирени.

Несколько лет назад, путешествуя по буддийским монастырям Монголии и Южного Китая в поисках рукописных подлинников книги «Чжуд-ши», тибетский целитель попал в скальный монастырь, укрывшийся в лабиринте естественных пещер горной гряды недалеко от южного края Великой Китайской стены. Смотрителем библиотеки этого монастыря оказался высокий худощавый старик, поразивший Бадмаева своей статностью, лёгкостью бесшумной походки ( казалось, он едва касается ступнями пола ), молодым блеском тёмных глаз под белыми бровями, хотя лицо его было покрыто бороздами глубоких морщин. Поздоровавшись с неожиданным гостем, которого привёл в книгохранилище мальчик-послушник, старец спросил:

— С чем ты пришёл к нам, чужестранец? И могу ли я помочь тебе?

Пётр Александрович изложил суть своих поисков и стремлений. Он был внимательно выслушан, и ни разу смотритель библиотеки не перебил его.

— Я понял тебя, Жамсаран,— сказал старец, когда исповедь Бадмаева закончилась. Целитель вздрогнул, услышав своё настоящее, родовое имя, от которого уже начал отвыкать.— И я ждал: мне было известно, что рано или поздно ты придёшь к нам. Сразу вынужден огорчить тебя: в нашей библиотеке нет полных подлинных списков «Чжуд-ши». Сначала я приглашаю тебя разделить со мной трапезу, и мы побеседуем. А потом...— Он поднялся с циновки, на которой сидел.— Пойдём, Жамсаран.

Они оказались в маленьком саду, который со всех сторон замкнули отвесные скалы. Шелест листвы, говор родника среди больших камней. И крепкий аромат сирени — густые кусты её росли всюду, одни доцветали, на других гроздья, белые, лиловые, розовые, нежно-голубые, только распускались. Под раскидистой смоковницей был накрыт стол, возле которого можно было сидеть только на циновках: чай, пресные лепёшки из ячменной муки, орехи, сушёные фрукты.

Их неторопливая беседа продолжалась несколько часов, пролетевших для Бадмаева незаметно. Прощаясь, смотритель библиотеки — его звали Ин Джей — сказал:

— В Монголии, на юге страны, ближе к нашей границе, в горах находится монастырь Баян-Нданг. У него есть особенность: он невидимый.

— То есть как невидимый? — вырвалось у Бадмаева.

— Он расположен на склоне горного хребта и так неотделим от ландшафта, настолько сливается с ландшафтом, что и в ста шагах его не увидеть. В книгохранилище Баян-Нданга есть то, что ты ищешь. Вот тебе записка от меня к тамошнему смотрителю, он мой давний друг, мы вместе постигали Высшую Мудрость в Тибете у далай-ламы. Найдёшь монастырь — будут у тебя все списки «Чжуд-ши».

— Я найду его! — страстно воскликнул Бадмаев. И добавил тихо, смутившись: — Я слишком долго искал...

— Я знаю, Жамсаран, ты найдёшь,— сказал Ин Джей. Старец положил свою руку ему на плечо.— Продвигать тибетскую медицину в жизнь других народов — святое дело, и мы,— он выделил слово «мы»,— будем помогать тебе.

— Учитель, я не нахожу слов для благодарности...

Ин Джей остановил его спокойным, но властным жестом руки:

— Твоя благодарность, сын мой, в одном — в деле, которому ты призван служить. И хочу предостеречь тебя: ты слишком увлечён русскими интересами...

— Но Россия,— перебил доктор Бадмаев, - моя родина. И... и я принял их веру, я православный.

— В этом нет греха,— сказал смотритель библиотеки пещерного монастыря.— Я, Жамсаран, о другом. Когда я говорю — русские интересы, то подразумеваю интересы материальные: финансы, торговлю. Конечно, без этого нет бытия человека и государства. Сие — служение телу, но не духу. Не дай, сын мой, возобладать в себе этой силе, не подчинись ей полностью. И здесь — великий соблазн. Помни: мы,— опять он выделил это «мы»,— всегда готовы прийти к тебе на помощь: поддержать, укрепить, подсказать...

— Но каким образом? — спросил Бадмаев.

— Когда тебе нужна будет наша помощь, совет, ты позови меня. Позови всем сердцем. И я откликнусь.

Дорогу к монастырю Баян-Нданг Бадмаев в конце концов, хотя и с великим трудом, нашёл и вернулся в Россию с полным первоначальным текстом методик тибетской медицины «Чжуд-ши». Непреодолимая трудность возникла во время перевода третьей главы этого фундаментального древнего манускрипта: Пётр Александрович понял, что знаки, которые, казалось, он правильно истолковал, лишены смысла, в них явно было нечто зашифровано, и необходимо найти ключ к расшифровке, но все усилия оказывались напрасными. Он бился над третьей главой уже несколько месяцев — и никаких результатов. И вот однажды ночью в своём кабинете на втором этаже дома на Поклонной горе Бадмаев, сидя у письменного стола, заваленного листами с переводом «Чжуд-ши», лишённым смысла, с отчаянием и страстной верой прошептал:

— Учитель Ин Джей, помогите!..

Была зима, стоял январь; за тёмным окном, скованный морозом, засыпанный снегом, тяжким сном спал Петербург. Полная, глубокая тишина была в доме. Свет настольной лампы ярким кружком падал на листы разбросанной бумаги. Некое еле ощутимое движение возникло под потолком, легчайший ветерок прошелестел там, и вдруг нежно и тонко запахло майской сиренью. В дальнем тёмном углу кабинета возникло клубящееся голубое облако, начало уплотняться, в нём обозначилась человеческая фигура, и наконец из него, как бабочка из кокона, вышел смотритель библиотеки пещерного монастыря Ин Джей. Да, это был он, но только прозрачный, бестелесный; его фигура просвечивала. Учитель легко, не касаясь пола, направился к письменному столу, за которым, близкий к обмороку, сидел Бадмаев.

— Это... это вы? — прошептал Пётр Александрович, все ещё не веря своим глазам.

— Да, это я,— прозвучал знакомый голос, спокойный и дружественный.

— Вы здесь?..

— Я, Жамсаран, и здесь и там.

Ин Джей легко опустился в кресло рядом с письменным столом.

— Ты позвал меня. Тебе нужна моя помощь?

— Да, Учитель...

— Я слушаю тебя, Жамсаран.

Ключ к расшифровке третьей главы «Чжуд-ши» был вручен Петру Александровичу через несколько минут беседы. Эта ночная встреча заняла меньше трёх минут. Когда Бадмаев, уже с помощью полученного ключа, перевёл несколько первых вертикальных строк древнего текста и ему открылся их подлинный смысл, он поднял глаза, чтобы горячо поблагодарить Учителя,— в кресле никого не было, а в тёмном углу истаивало голубоватое облачко, как бы втягиваясь в стену. И медленно исчезал в кабинете аромат сирени.

И вот опять этот запах. «Но ведь я не звал Учителя»,— подумал Пётр Александрович, всё ещё лёжа на спине, глядя в потолок; сердце его учащённо забилось, испарина покрыла лицо.

—Да, я здесь, Жамсаран,— прозвучал голос Ин Джея.

Информация