Представьте себе мир, в котором заснуть означает никогда не проснуться — или проснуться спустя десятилетия живой статуей. Зимой 1917 года жители Вены стали свидетелями не просто болезни, а дьявольского морока. Люди застывали на полуслове, впадали в кому на годы, а некоторые, напротив, не могли сомкнуть глаз неделями, пока их тела не отказывали от истощения. Это была не фантазия Эдгара По, а реальность, получившая название «Сонная болезнь» (летаргический энцефалит). Болезнь косила миллионы, играла с сознанием как с игрушкой, а затем... исчезла. Растворилась в воздухе, оставив после себя сотни тысяч трупов, горстку «воскресших» зомби и вопрос, от которого у эпидемиологов до сих пор стынет кровь: где она прячется сейчас?
Застывшая во времениPicLumen
В историю болезни, описанной австрийским неврологом Константином фон Экономо, не хочется верить. Это похоже на сценарий плохого хоррора категории B, но это случилось в самом сердце просвещенной Европы, на фоне Первой мировой войны и испанского гриппа. Вена, 1916 год. Город, истощенный войной, становится чашей Петри для неизвестного патогена.
Первые симптомы обманчивы. Легкое недомогание, першение в горле, температура. Врачи списывают это на грипп. Но затем начинается ад. Пациенты в прямом смысле слова проваливаются в сон. Это не обычная усталость. Человек мог заснуть во время еды, застыть с ложкой у рта, и разбудить его было невозможно сутками или неделями. При этом, если вам удавалось «достучаться» до больного, он отвечал адекватно, знал, кто он и где находится, но как только вы замолкали, он вновь уплывал в бездонный колодец сна.
Фон Экономо, скрупулезно вскрывая черепа умерших, обнаружил разрушения в глубинных структурах мозга — в области гипоталамуса и базальных ганглиев. Воспаление пожирало нейроны, оставляя вместо себя хаос. Но самое страшное крылось в симптомах: мир разделился на спящих и бессонных.
Если первая форма болезни (сомнолентно-офтальмоплегическая) превращала людей в Спящих красавиц, то вторая форма была инфернальной. Пациенты теряли сон полностью. Они бодрствовали неделями, находясь в состоянии дичайшего психомоторного возбуждения. Они корчились в судорогах, у них возникали тики, хорея (беспорядочные, пляшущие движения), а главное — мучительные, невыносимые боли, против которых был бессилен даже морфий. Это был мятеж тела против разума.
Смертность в острой фазе достигала 50–60%. Трупы скапливались в моргах, но мир был слишком занят войной и «испанкой», чтобы обращать внимание на еще одну странную лихорадку. К 1927 году эпидемия пошла на спад так же внезапно, как и началась. Последний всплеск зарегистрировали, и — тишина. Вирус, словно насытившись, ушел в тень.
Но самое жуткое ждало впереди. Те, кто выжил в острой фазе и казались выздоровевшими, спустя годы попали в ловушку.
«Застывшие во времени»: Феномен постэнцефалитического паркинсонизма
Прошло 10, 20, а то и 30 лет. Мир пережил Великую депрессию, Вторую мировую, наступили 60-е. В одной из нью-йоркских больниц молодой врач Оливер Сакс столкнулся с палатами, которые казались музеем восковых фигур. Там лежали люди, пережившие эпидемию 20-х годов. Они не были в коме. Они были в сознании. Но их тела превратились в тюрьмы.
Сакс описал их как статуи: застывшие взгляды, лица-маски, полное отсутствие движений, кроме чудовищной мышечной ригидности. Они могли десятилетиями сидеть в одной позе, не имея возможности пошевелиться или заговорить. Это была отсроченная катастрофа. Вирус не убил их тогда, но оставил в мозгу бомбу замедленного действия, разрушив клетки, производящие дофамин. Пациенты падали в бездну паркинсонизма, оставаясь внутри абсолютно живыми и мыслящими.
Сакс совершил революцию, применив новое лекарство — L-Дофа. Он буквально разбудил спящих. Люди, молчавшие полжизни, начинали говорить, двигаться, чувствовать. Это было чудо, описанное в книге «Пробуждения» и позже экранизированное с Робертом Де Ниро. Но вторым актом этой драмы стало возвращение болезни. Тела, отвыкшие от движения, не выдерживали нагрузки. Пациенты начинали страдать от тиков, навязчивых движений, психических нарушений. Лекарство дало им миг свободы, но не спасло. Они снова «застыли», но уже навсегда.
Пробуждение, которого не былоPicLumen
Охотники за призраками: Кто убийца?
Прошло почти сто лет, а вопрос «Кто это сделал?» остается открытым. Следствие вели лучшие умы вирусологии.
Первым подозреваемым стал вирус испанского гриппа H1N1. Казалось бы, все сходится: грипп бушевал в те же годы, вызывал воспаление. Но эпидемиологический детектив зашел в тупик. Пик «испанки» пришелся на 1918-1919 годы, а сонная болезнь началась раньше и свирепствовала вплоть до 1927-го, когда грипп уже пошел на убыль. Кроме того, при вскрытии умерших от гриппа не находили тех разрушений в базальных ганглиях, которые характерны для летаргического энцефалита. Версия отпала.
Тогда появился другой кандидат — энтеровирусы. Это семейство «мелких пакостников», которые обычно вызывают расстройства желудка или легкие менингиты. Но в начале XXI века ученые из Оксфорда и других центров провели сенсационное исследование. Они взяли архивные образцы мозговой ткани погибших от сонной болезни (те самые образцы, которые консервировал фон Экономо). Используя современные методы ПЦР, они нашли в ней следы РНК энтеровирусов.
Казалось бы, ура! Дело раскрыто. Но и здесь не все чисто. Энтеровирусы распространены повсеместно, они есть у многих. Вопрос: почему в 1917 году этот обычный вирус мутировал в монстра, атакующего мозг с такой избирательной жестокостью? И главное — почему он исчез?
Теория заговора микромира: Иммунный шторм и "Испанка" как катализатор
Современные исследователи склоняются к мысли, что причина, возможно, крылась не в одном вирусе, а в их «дьявольском миксе». Существует гипотеза аутоиммунного ответа. Представьте: человечество столкнулось с беспрецедентным штаммом гриппа («испанка»). Иммунная система миллионов людей была взбешена до предела. И тут в организм попадает безобидный энтеровирус. Но иммунитет, находящийся в состоянии «ядерной войны», атакует не только вирус, но и собственные ткани мозга, принимая нейроны за врага. Это называется молекулярная мимикрия.
Невидимый убийца в пробиркеPicLumen
Возможно, пандемия испанского гриппа создала тот уникальный иммунологический контекст, в котором обычный энтеровирус смог прорвать гематоэнцефалический барьер и вызвать катастрофу. А когда население выработало коллективный иммунитет к гриппу и вирус мутировал в более легкую форму, «идеальный шторм» прекратился.
Вернется ли Великий Морок?
Это самый страшный вопрос. Летаргический энцефалит — это зомби-апокалипсис в научной реальности. И ученые не могут дать гарантию, что он не вернется. В мире постоянно появляются новые энтеровирусы, мутируют старые. Достаточно небольшого изменения в геноме или появления нового, агрессивного штамма гриппа, чтобы механизм запустился снова.
Готовы ли мы? Формально — да. Есть МРТ, люмбальная пункция, противовирусные препараты. Но проблема в том, что современные врачи не научены распознавать эту болезнь. Для них летаргический энцефалит — это экзотика из учебников. Если завтра в московскую или нью-йоркскую больницу поступит пациент с гриппоподобными симптомами, который через неделю впадет в ступор, скорее всего, ему поставят «атипичную пневмонию» или «последствия инсульта». И пока врачи будут гадать, вирус начнет свое черное дело.
Исчезновение сонной болезни — это не триумф медицины, а загадка природы. Она ушла сама, оставив нас в неведении. Тишина в этом случае не означает безопасность. Это тишина перед возможным следующим актом драмы, в которой человечество может снова погрузиться в сон без сновидений.
