Мистические тайны Гурджиева. Часть восьмая: Гурджиев и суфизм

06 января 2018
0
2984
Знание, полученное мной от Гурджиева, а также его личный опыт, изменили всю мою жизнь, это факт. Тем не менее я иду собственной дорогой, и у меня своя Работа. Я не являюсь наследником или продолжателем его дела, и то, что я живу и работаю в России, никак не связано с тем, что он начинал свою Работу здесь же. Таков, как я понимаю, замысел Творца, и судить о нём я не берусь. По всей видимости, та Работа, которую я сейчас выполняю, нужна именно здесь и именно сейчас, а что из этого получится – покажет время».
Поистине суперфантастическая история в наше время. Не правда ли? Влияние мистики и Гурджиева ощущается также и в двадцать первом столетии. Прах Георгия Ивановича беспокоит искателей истины и мистиков до сих пор. Но пришло время снова вернуться нам к дневниковым записям маэстро Гурджиева. Вот что повествуется в дневниках дальше:
«Да, у меня были за годы первого суфийского странствия — Турция, Иран, Сирия, Афганистан, Таврия, Палестина; калейдоскоп экзотических, загадочных, многолюдных и пёстрых восточных городов: Аден, Стамбул, Кербела, Багдад, Дамаск, Иерусалим, Каир, Халеб, Мешхед, Пешавар, Джелалабад, Кандагар,— у меня были во всех этих городах великие Учителя-суфии. Я не буду называть их имён, они творят своё дело в уединении и тишине, презирая «известность» и «популярность» в европейском понимании. Они передавали меня от одного другому, если я заслуживал это. И каждый из них имел земную профессию, полезную людям, которой я, осваивая суфийскую мудрость, обучался до тех пор, пока в совершенстве не овладевал ею. Вот эти профессии, которые я получил на Востоке: учитель танцев ( уточню: особых, ритуальных танцев, в основу которых положена техника дервишей ), каллиграф, медник, садовник, барабанщик, ткач ковров и... ( не знаю, как по-европейски, на каком языке назвать эту профессию ) — пусть так: учитель правильного дыхания; кстати, к овладению этой профессией — дышать всем своим сознанием и всем своим существом — я вернулся во время своего второго суфийского странствия, и в целом на овладение этой профессией — или мастерством — у меня ушло около двадцати лет.

И всё же, и всё же... Постигая всем сердцем суфийское учение, во время скитаний по Востоку я постоянно, изнурительно думал об одном и том же, где бы ни находился: как мне избавиться от Предназначения? Что сделать, чтобы карта с маршрутом к трону Чингисхана исчезла, уничтожилась, потерялась?

Никакие уловки не помогали. Я прибегал ко всевозможным уловкам: однажды на видном месте оставил карту в номере гостиницы, не запер дверь своей комнаты, с колотящимся сердцем возвратился поздно вечером — карта лежала там, где я её оставил. В другой раз — это было в Иерусалиме — «забыл» карту в гостинице и тут же поспешил в Дамаск; на полпути, в нищей деревне среди песков и выжженных солнцем камней, в которой я остановился на ночлег в бедном доме пастуха, меня разыскал человек в длинных чёрных одеждах и чёрной чалме ( на нём не было ни пыли, ни следов долгого утомительного пути, будто он свалился с неба и предстал передо мной ). «Господин,— сказал он гортанно и глухо, насмешливо глядя на меня,— в Иерусалиме вы забыли вот это...— И он протянул мне свернутую трубочкой карту.— Не совершайте ошибок». Беря карту, я невольно прикоснулся к руке незнакомца — она была холодна как лёд. Через год или два я предпринял ещё одну отчаянную попытку: путешествуя по Таврии, в Крыму «уронил» карту с крутого горного обрыва в море. Её поднял ветер, хотя только что был полный штиль, и карта, взлетевшая вверх, опустилась к моим ногам, а в моём сознании прозвучало только одно слово: «Уймись!» — и на этот раз я узнал голос: он звучал гортанно и глухо.
Конечно, был самый верный способ избавиться от карты — сжечь её. Но я уже понимал: карта не сгорит, она неуничтожима. Более того... Я, неоднократно разворачивал эту проклятую карту и каждый раз убеждался в её одном ужасном свойстве: она не только не изнашивалась, не старела, но и... Бумага становилась светлее, прочнее, ощущалась более плотной и крепкой; обозначения на карте — города, реки, дороги — становились всё отчётливее, насыщенней, ярче; иногда мне казалось, что в её линиях, и прежде всего в линии основного маршрута, пульсирует живая чёрная кровь, она вроде даже вздувалась под моим взглядом, как вена. И если мифическая шагреневая кожа у того, кто становился её обладателем постепенно усыхала, сморщивалась, уменьшалась,— моя карта, наоборот, обновлялась. И я, погружаясь в дремучую тоску и обречённость, понимал, хотя всеми силами старался вытолкнуть из себя это понимание: карта приобретает надо мной всё большую власть и эта пытка будет продолжаться до тех пор, пока я не найду трон Чингисхана.

Вчера, ложась спать, я испытал такой приступ отчаяния, чувствуя: больше не могу, не могу, что прошептал, уткнувшись в подушку, пахнущую мышами: «Пусть... Пусть это свершится! Скорее! Как можно скорее!» И в моём сознании еле различимо прошелестело: «Завтра...» А может быть, мне померещилось? Я сам внушил себе... Может быть...

Крестообразная тень оконной рамы, неуловимо медленно двигавшаяся по полу, достигла кувшина с водой. В дверь тут же трижды постучали, она легко распахнулась, и в комнате появился молодой человек с орлиным носом, заросший густой курчавой бородой, в запылённой дорожной одежде. И я сразу узнал его: это был один из тифлисских «орлов» «Того, который...». Только имени его я не мог вспомнить.

— Здравствуй, Георгий,— сказал он по-грузински совершенно спокойно, даже безразлично.

— Здравствуй.— Во рту у меня пересохло, и на несколько мгновений в глазах потемнело, как будто в комнате внезапно наступил вечер.

— Собирайся. Коба ждёт тебя».

Продолжение

Дневник внимательно изучал и читал член русского географического общества ( РГО ) города Армавира Фролов Сергей
Информация